Семья Комаровых жила в Москве, в приходе Трехсвятительской церкви (не сохранилась) у Красных ворот, в доме купца Смирнова. Также в исповедных ведомостях есть указание о проживании их в доме Лазаревского в том же приходе.

15 октября 1860 года в Шереметевской больнице умирает отец Дмитрия Васильевича, Василий Григорьевич. Он похоронен на Даниловском кладбище.

Дмитрию Васильевичу исполнилось в то время 18 лет. Он и его брат Николай записываются в подольские мещане.

‎В 1869 году Дмитрий Васильевич Комаров в возрасте 27 лет вступает в законный брак с Анной Петровной Свешниковой. Родители жены, Петр Петрович и Прасковья Филипповна Свешниковы, являлись купцами 2 гильдии и имели красильную фабрику в приходе церкви Николая Чудотворца в Хамовниках близ Крымского моста.

Эту фабрику как шелкокрасильное заведение основал Петр Васильевич Свешников, купец 3 гильдии. Из «Атласа промышленности Московской губернии» Л.М. Самойлова (1845 год) известно точное местонахождение производства: у Хамовнических казарм и Москвы-реки, Хамовническая часть, 3 квартал, собственный дом №537. На фабрике имелись 4 котла, работали 32 рабочих, сумма годовой выручки составляла 11 500 рублей серебром. Выпускались шелковые и бумажные материи.

В конце 30-х годов XX столетия был построен новый мост через Москву-реку с транспортной развязкой, и на месте домовладений купца Свешникова был проложен Крымский проезд.

В уже упоминавшемся атласе Самойлова приводятся также сведения о бумагокрасильной фабрике Франца Андреевича Рабенека: фабрика находится в селе Болшеве, работают 152 человека. Выпускается продукция на 136 тысяч рублей в год серебром в виде бумажной пряжи, окрашенной в красный адрианопольский цвет.

В будущем на этой фабрике станет работать Дмитрий Васильевич Комаров.

Из мемуаров Н.А. Найденова «О виденном, слышанном и испытанном» (1903–1905) мы также узнаём, что Петр Васильевич Свешников, основатель московской фабрики в Хамовнической части, стал первым, кто начал крашение черных кашемировых платков.

Женитьба Дмитрия Васильевича Комарова на внучке Петра Васильевича, Анне Петровне Свешниковой, по-видимому, укрепила его связи в избранной сфере деятельности.

В 1875 году Дмитрий Васильевич в возрасте 33 лет записывается в купечество города Подольска. Не последнюю роль в этом сыграло, вероятно, приданое жены.

В семье Комаровых родилось шестеро детей. Но в 1880 году Анна Петровна умирает, и Дмитрий Васильевич остается с детьми один. Большую помощь ему оказывают тёща Прасковья Филипповна и братья жены.

Прасковья Филипповна Свешникова, овдовев в 1862 году, стала управлять фабрикой вместе со своими сыновьями. Она подтверждала гильдию до 1887 года. Затем, видимо, по старости и по болезни, она оставила руководство фабрикой.

С 1892 года в московское 2 гильдии купечество вступает её зять Дмитрий Васильевич Комаров.

Из «Справочной книги о лицах, получивших купеческие свидетельства» за 1893 и 1894 годы можно почерпнуть сведения, что Дмитрий Васильевич Комаров, 52 лет, живет в Якиманской части, 2 участке, в своем доме с детьми (набережная Водоотводного канала, Большая Ордынка и Толмачевский переулок, 2 участок, свой дом). Управляет бумагокрасильной фабрикой Товарищества Франца Рабенека в селе Болшеве.  

С 1895 по 1898 год Д.В. Комаров проживает с семьей на Арбате в Малом Власьевском переулке в собственном доме. Как показывают справочные книги, торг в это время он не ведет.

С 1899 по 1904 годы, согласно тем же книгам, он служит мастером-красильщиком и управляющим фабрики Франца Рабенека в с. Болшеве.

Комаров не единожды упоминается в мемуарах владельца болшевской фабрики Георга Шписа. Тот дает в целом положительную характеристику своему служащему: «Мастером-красильщиком и одновременно общим руководителем фабрики у нас был Дмитрий Васильевич Комаров, славный старик, обладающий массой положительных качеств. Умный, трудолюбивый, с большим опытом (начавший свою карьеру мальчиком на побегушках в лаборатории), с деловой хваткой, безупречный в обращении с рабочими…» [Георг Шпис. Воспоминания российского немца // Немецкие предприниматели в Москве: Воспоминания / Сост., подгот. текста, вступ. статья и коммент. В. Сартора. – М.: Новое литературное обозрение, 2023. – С. 139].

Георг Шпис вспоминает, в частности, о семейном празднике в доме Комарова, на котором ему довелось побывать. Этот праздник, возможно, отмечался в подмосковном Пушкино: с 1899 года Дмитрий Васильевич Комаров и его дети жили здесь.

С 1905 по 1907 год семья Д.В. Комарова живет в Москве на Домниковской улице, в доме Нечаева-Мальцева. С 1908 по 1913 год – в Дегтярном переулке, в доме Сарафанова.

Последний адрес Дмитрия Васильевича – Покровский бульвар, Казарменный переулок, дом 3/5, кв. 20.

Дмитрий Васильевич Комаров скончался в 1924 году в возрасте 82 лет. Место захоронения не известно.

Один из его сыновей, мой прадед Петр Дмитриевич Комаров, стал выпускником 1-й Московской классической гимназии. Окончил Московский университет по специальности «естественная история и химия». С 1901 года преподавал историю в Иваново-Вознесенской женской гимназии и реальном училище.

Дослужился до статского советника, был награждён орденами святого Станислава и святой Анны, которые в голодные 1920-е годы вынужден был сдать в Торгсин, чтобы прокормить двух малолетних детей.

После Октябрьской революции преподавал в Ивановском хлопчатобумажном техникуме и других учебных заведениях города. Был старейшим и очень уважаемым преподавателем.

Светлана КАПУСТИНА,

хранитель семейного архива Комаровых,

г. Иваново,

для сайта Королёвского краеведческого общества, 2026

Фотографии из семейного архива Комаровых публикуются впервые

Материал подготовлен к публикации Марией Мироновой

В 2023 году «Новое литературное обозрение» выпустило книгу «Немецкие предприниматели в Москве», которая для королёвского краеведения прошла незамеченной. Между тем в ней содержатся мемуары Георга Шписа, Вальтера Марка и Андреаса Ценкера о жизни в России, и они достойны самого пристального внимания. Из них наиболее ценными для нас являются первые: Георг Шпис несколько лет возглавлял Товарищество красильной фабрики Франца Рабенека в Болшеве и отразил этот период в своих воспоминаниях. Составителем, автором вступительной статьи и комментариев выступил немецкий исследователь, доктор истории Вольфганг Сартор. А превосходным переводом мы обязаны Р.С. Эйвадису [Георг Шпис. Воспоминания российского немца // Немецкие предприниматели в Москве: Воспоминания / Сост., подгот. текста, вступ. статья и коммент. В. Сартора. – М.: Новое литературное обозрение, 2023. – С. 22–243].

Поскольку данная статья представляет собой обзор этого нового для нас источника, она снабжена ссылками на конкретные страницы издания непосредственно внутри текста. Добавление фамилии составителя означает, что указана та часть книги, которая написана непосредственно Сартором, – вступление или комментарии.

«Шпис и Штукен»

Текст, написанный Георгом Шписом, демонстрирует поразительную ясность его памяти и такую же ясность ума, наблюдательность, остроумие, смелость, если не авантюрность, характера и позволяет надеяться на относительную точность изложения фактов.

Отец Георга, Роберт Юлиус Шпис, начал предпринимательскую деятельность в России в 1845 году¹ с импорта индиго. В 1847-м он основал фирму «Роберт Шпис» [С. 53].

В 1848 году в Россию приезжает «отпрыск старинного бременского купеческого рода» Вильгельм Штукен, и вскоре Шпис и Штукен вступают в деловое партнерство: работают на общий «котёл» и делят прибыль поровну, хотя каждый из них управляет собственной фирмой – Штукен в Петербурге, а Шпис в Москве.

Круг деятельности компаньонов расширяется. 1 января 1856 года [Сартор, С. 424] они официально оформляют сотрудничество и создают торговый дом «Шпис и Штукен» с отделениями в Москве и Петербурге. В Россию они везут не только индиго, но и кошениль, а из России вывозят русскую овечью шерсть [С. 54]. Значительную часть дохода приносила им торговля табаком и хлопком. В 1858 году фирма являлась крупнейшим импортером империи [Сартор, С. 13]. В 1860-е годы её импортная и экспортная торговля имела товарооборот до 4 миллионов рублей [Сартор, С. 430].

В 1863 году торговый дом «Шпис и Штукен» лидировал в московской сахарной торговле [С. 56].

Кроме того, позднее он входил в число основателей Московского учетного банка и Русского для внешней торговли банка [Сартор, С. 431].

В начале 1860-х Роберт Шпис купил у Императорского человеколюбивого общества дом в Большом Спасоглинищевском переулке.

Георг, родившийся в 1861 году, подробно описывает в мемуарах этот московский дом, поскольку провёл в нем свое детство.

История фабрики Рабенека в Болшеве

Для нас особенно важно то, что Георг Шпис называет своего отца Роберта Шписа и его давнего делового партнера Вильгельма Штукена «чуть ли не единственными акционерами» [С. 113] Товарищества бумагокрасильной фабрики Франца Рабенека. Штукен и Шпис купили красильную фабрику в Болшеве, и Георг рассказывает, когда и как это произошло.

В главе «46. Несколько слов об истории рабенековских красилен» мы получаем об этом следующие сведения:

«Считаю необходимым вкратце рассказать историю фабрики, поскольку она относится к старейшим предприятиям текстильной промышленности России.

В начале XIX века в Эльберфельде была ализариновая красильня, принадлежавшая семье Рабенек, продукция которой находила сбыт прежде всего в России.

В 1825 году, во время великого английского торгового кризиса, который и без того губительно сказался на экономическом положении, Рабенеков постигло несчастье: весь их склад с пряжей в Петербурге был уничтожен страшным наводнением². Они вынуждены были прекратить платежи в Эльберфельде, а оба брата, Франц и Людвиг, уехали в Россию и в 1828 году открыли под Москвой, в деревне Болшево (в действительности в селе – прим. авт.) на реке Клязьме, новую красильню. Дела у них шли так хорошо, что уже через несколько лет они смогли выплатить все свои долги в Эльберфельде до последнего пфеннига.    

Ещё через несколько лет братья расстались. Младший из них и более предприимчивый, Людвиг, открыл в 1831 году ниже по реке Клязьме, в Соболеве, свою фабрику, которая вскоре превзошла Болшевскую красильню за счет расширения сферы производства. Там появились большая красильня для крашения ситца и набивочный цех, а потом еще ализариновая фабрика. Франц Рабенек остался верен кумачу» [С. 113–114].

Здесь составитель книги В. Сартор отмечает, что есть и другая версия: согласно ей, младший брат Людвиг только в 1831 году отправился в Москву и самостоятельно основал в этом же году – «не имея никакого отношения к фабрике старшего брата Франца» – красильню в Соболеве.

«Фирма моего отца, – продолжает Георг, – имела тесные деловые отношения с обеими фабриками Рабенеков. Она поставляла им марену или гарансин, получаемый из маренового корня краситель для крашения ализариновым цветом. 

Кроме того, старый Франц Рабенек с самого начала, когда только мой отец прибыл в Россию в 1846 году, оказывал ему широкую отеческую поддержку, а с его сыновьями Германом и Эвальдом отец был очень дружен. Одним словом, когда в конце 60-х годов, после смерти старого Франца, появился новый способ крашения – с помощью ализарина, красителя, получаемого из каменно-угольной смолы, – Герман и Эвальд, потеряв кураж и не решившись продолжать дело, продали его в 1868 году фирме моего отца, который преобразовал его в акционерное «Товарищество Франца Рабенека». Объем годовой продукции составлял тогда двенадцать тысяч пудов; благодаря блестящей коммерческой деятельности моего кузена Эрнста Шписа он возрос до пятидесяти тысяч пудов» [С. 114]. 

В комментариях Вольфганг Сартор подтверждает дату покупки фабрики – 1868 год, – однако уточняет, что «компанию Франца Рабенека Роберт Шпис и Вильгельм Штукен купили у Й.Э. Рабенека (Иоганна Эвальда Рабенека – прим. авт.). На момент покупки основной капитал компании составлял 500 000 рублей, на предприятии были заняты 240 рабочих. В 1903 году, по завершении деятельности Георга Шписа, оборот составлял 2 241 800 рублей при штате в 525 работников [Сартор, С. 431]³.

Товарищество фабрики Франца Рабенека

От себя ко всем вышеприведенным данным добавим следующее: устав «Товарищества бумагокрасильной фабрики Франц Рабенек» был Высочайше утвержден 24 января 1873 года. Учредителями являлись московский временно 1-й гильдии купец Иоанн Эвальд Рабенек, московский 1-й гильдии купец Герман Францевич Рабенек, санкт-петербургский 1-й гильдии купец Вильгельм Филиппович Штукен и московский 1-й гильдии купец Роберт Васильевич Шпис. 

Из устава: «Болшевская красильная фабрика со всеми принадлежащими к ней строениями, машинами, инструментами, материалами и прочими принадлежностями, землею, торфяными болотами и лесами, передается нынешними владельцами, на законном основании, в собственность Товарищества, по надлежащим плану, описи и оценке <…> Основной капитал Товарищества определяется в 300 тысяч рублей, разделенных на триста паев, по тысяче рублей каждый»⁴. 

За год до образования Товарищества фабрики Франца Рабенека, в 1872 году, Роберт Шпис получает прусское гражданство (до того оно было российским, поскольку в начале его предпринимательской деятельности иное не допускалось законом, если фирма создавалась в России). А через год после основания Товарищества, в 1874 году, Роберт Шпис вместе с семьей уезжает в Германию, куда он всегда стремился. Но практически весь его капитал и предприятия остаются здесь.

В мемуарах Георга не указано, в каком году (1873?) руководство «Товариществом бумагокрасильной фабрики Франца Рабенека» принимает на себя «кузен» Эрнст Шпис – тот самый, чью коммерческую деятельность Георг оценивает как «блестящую». Однако, пока кузен успешно ведет дела, сам Георг проходит в Германии обучение в школе, а затем на производстве. В 23 года он становится во главе семейной сигаретной фабрики «Лаферм» в Дрездене – крупнейшей в своей отрасли в Германии, а потом председателем Объединения немецких сигаретных фабрик. Постепенно он решает приехать в Россию. Это желание подогревалось прежде всего рассказами отца о его российской предпринимательской деятельности, по масштабам значительно превосходящей ту, что он вел в Германии.   

С 1881 фирма «Шпис и Штукен» в России была ликвидирована, но её предприятия никуда не делись.

В мае 1889 года Георг вместе с женой и двумя детьми приехал в Москву [С. 56], чтобы принять на себя управление делами. В июле 1892 он вместе в Даниэлем Штукеном, сыном Вильгельма Штукена, основал новую фирму «Шпис, Штукен и К» [Сартор, С. 438].   

Эрнст Шпис неохотно уступил управление Болшевской красильной фабрикой Георгу. Сам Георг говорит о том, что «кузена» побудило к этому только «стечение обстоятельств», суть которых он не раскрывает [С. 122].

Автор мемуаров также отмечает, что руководство «Товариществом Франца Рабенека» было не единственным занятием для него. Он перечисляет импорт хлопка, продажу вигони, чугуноплавильное производство в Калужской губернии и «проект бакинского жидкого топлива», однако управление «Товариществом…» выделяет как свое «главное дело» [С. 123].  

Понимая, что отрасли, которые он принял в управление, были далеки друг от друга, Георг решил пожертвовать «проектом бакинского жидкого топлива» (торговлей мазутом) и сосредоточиться на фабрике Товарищества Франца Рабенека, импорте хлопка и вигони [Там же], то есть тем, что связано с текстильным производством.

В главе «52. Товарищество Франца Рабенека» Шпис подробно рассказывает о том, кто был потребителем продукции болшевской фабрики. А кроме того, он разъясняет суть соглашения, которое объединяло российских предпринимателей в красильной отрасли:

«Значение ализариновых фабрик товарищества, как и наших российских конкурентов Людвига Рабенека, «Ватермеза» (так в тексте Георга, судя по всему, названа ивантеевская фабрика Ватреме – прим. авт.), Петра и Александра Соловьевых, Гладкова, базировалось на внушительном, но бесперспективном использовании крестьянского домашнего ткачества в Восточной России (Волжский регион, Урал), а также в Западной Сибири и Центральной Азии.

Названные шесть красильных фабрик производили в общей сложности 2 500 000 кг кумача, из них обе рабенековские красильни – по 800 000 каждая, ватермезская – 480 000 кг; остальные 420 000 кг поставляли три русские красильни.

Эти шесть фабрик были связаны ежегодно обновляемым договором относительно объема продукции, а с единственной красильней в Польше (Брасс в Ченстохове) существовало соглашение о том, что российские фирмы предоставляют Брассу польский рынок, а он отказывается от сбыта продукции в России. Благодаря этим соглашениям у нас даже в годы неблагоприятной конъюнктуры были надежный сбыт и гарантированная прибыль. До 1902 года я был председателем на всех переговорах нашего объединения» [С. 134].

Покупатели продукции

«Механическое пестроткачество Московского промышленного района перерабатывало относительно мало красной пряжи – всего лишь около 160 000 кг, которые поставлял преимущественно Людвиг Рабенек, в то время как наша красильня выделялась своими яркими красками так называемого крестьянского товара и, кроме того, лидировала относительно цен.

Сбыт этих товаров в значительной мере основывался на льноводстве крестьян Восточной России и их старинной привычке красить свою льняную пряжу индиго у кустарных красильщиков-одиночек, ездивших от деревни к деревне. Синяя пряжа как основа и кумач как уток давали на крестьянском ткацком станке вполне приличную ткань со стойкой окраской, которая хоть и не могла претендовать на особую красоту, но ей, как говорится, сносу не было, что лучше отвечало потребностям крестьян, чем продукция крупной промышленности.

Немецкие колонисты на Средней Волге, в Саратовской и Самарской губерниях, напротив, предпочитали основную пряжу для изготовления так называемой сарпинки…» [Там же].    

Основным местом сбыта продукции являлась Нижегородская ярмарка. Здесь Товариществу фабрики Франца Рабенека принадлежало здание «на самой “фешенебельной” улице, в так называемом Китайском ряду, где дома по каким-то непонятным причинам были выстроены в псевдокитайском стиле» [C. 144].

Нижегородскими покупателями товаров, привозимых Товариществом, были волжане и уральцы, немецкие колонисты со средней Волги и купцы из Центральной Азии [С. 145].

Георг Шпис подробно и не без юмора рассказывает о том, как осуществлялись торг и оплата. Продукция давалась купцам в кредит на двенадцать месяцев. Но прежде они расплачивались по прошлогодним векселям [Там же].

Красильная фабрика в Болшеве

«Когда я принял на себя руководство компанией, – продолжает Георг, – устройство нашей медленно, в течение многих лет возникавшей красильни было – особенно строения – допотопным, социальные объекты же, например, квартиры рабочих и т.п., были вполне удовлетворительными.

В течение последующих лет я, выделяя часть прибыли на нужды фабрики, систематически перестроил и модернизировал ее и настолько усовершенствовал социальные объекты, что правительство неоднократно призывало русских промышленников брать пример «с немецкой фабрики» и учиться, как нужно заботиться о своих рабочих. 

Стоимость крашения, включая общую сумму накладных расходов и транспортировку в Москву, как правило, составляла девять рублей за пуд. При плате в десять рублей с механических ткацких фабрик она позволяла получать не больше одного рубля за пуд. Однако это было наше самое маленькое дело. Большой объем кумача – крестьянского товара – продавался с прибылью от одного до четырех рублей за пуд. На этом крестьянском товаре мы зарабатывали 150 000 – 200 000 рублей. Плюс прибыль от цветной и сырой пряжи.

Эти солидные доходы давали мне возможность заботиться о наших рабочих, проводить мероприятия по перестройке и модернизации фабрики и при этом выплачивать дивиденды в размере 20% от акционерного капитала компании, составлявшего всего лишь 500 000 рублей» [С. 135]. 

Забота о рабочих была продолжена и после того, как Георг в 1902 году покинул свой пост. Через несколько лет Товариществом были построены кирпичные жилые казармы, больница и магазин.

Отношения с рабочими

«Наши рабочие вообще не были обделены заботой, – отмечает Георг. – И все это позволило сохранить издавна установившиеся в Болшеве добрые патриархальные отношения между рабочими и владельцами фабрики.

Эти отношения отчетливо проявились, когда в начале 90-х годов в Московском промышленном районе заявило о себе социалистическое движение.  

Это было летом 1892 или 1893 года. Я, как всегда в это время, жил в принадлежавшей компании вилле (Георг имеет в виду дом в Болшеве на высоком берегу Клязьмы – прим. авт.) при фабрике, где обычно проводил один день в неделю, чтобы решить насущные производственно-хозяйственные проблемы.

Я еще не успел выйти из дома, когда ко мне явилась депутация из трех бородатых рабочих и, перекрестившись на образа (которые мы, немцы, ради русских тоже вешали в красном углу) и низко поклонившись мне, обратились через своего представителя приблизительно со следующими словами:

– Глубокоуважаемый Георгий Романович! Покорнейше просим прощения за то, что беспокоим вас по одному важному для нас и огорчительному делу. Не прогневайтесь на нашу сердечную просьбу. Мы знаем, глубокоуважаемый Георгий Романович, что вы наш кормилец и что не оставите своей заботой и наших детей, как и ваши предшественники заботились о нас, о наших отцах и дедах и давали нам пропитание. Но, видите ли, глубокоуважаемый Георгий Романович, в Москве нынче есть какой-то комитет (они, разумеется, не имели ни малейшего понятия о значении этого иностранного слова), и он требует, чтобы мы остановили работу! Но как же это? Это же истинное непотребство! Ведь Господь Бог велел человеку трудиться и в поте лица добывать себе хлеб. Как так – остановить работу? А что будет с фабрикой? Чем нам кормить детей?

И да будет ведомо вам, глубокоуважаемый Георгий Романович, что в том московском комитете сидят страшные злые люди и грозятся прислать из Москвы банду хулиганов, чтобы те спалили фабрику, если мы их не послушаемся. И тогда вы лишитесь своего добра, а мы – работы, которой кормились еще наши отцы и деды и которая давала бы кусок хлеба и нашим детишкам, когда они вырастут, а вы, батюшка Георгий Романович, уж не сможете быть нам кормильцем. И потому всепокорнейше просим мы вас, батюшка, назначить день, когда нам бастовать…

Я договорился с этими славными мужиками, чтобы они послезавтра для вида на один день объявили забастовку…» [С. 140–141].

Мастер-красильщик Комаров

…«Мастером-красильщиком и одновременно общим руководителем фабрики у нас был Дмитрий Васильевич Комаров, славный старик, обладающий массой положительных качеств. Умный, трудолюбивый, с большим опытом (начавший свою карьеру мальчиком на побегушках в лаборатории), с деловой хваткой, безупречный в обращении с рабочими, он проявлял, однако, некоторые странные свойства, присущие лишь самоучкам. Он мог работать только по определенным «рецептам», в применении которых он, чтобы пустить пыль в глаза рабочим и нам, охотно прибегал к плутовству. Например, каждый раз перед началом окраски он доставал из своей всегда запертой «секретной» комнаты какую-то неопределенную жидкость лилового цвета и собственноручно, с серьезнейшей миной вливал в огромные красильные чаны по рюмке этой загадочной субстанции и делал вид, будто хорошим цветом ткани мы обязаны исключительно его добавке.

В тайну его красильного метода я проник, только когда по случаю какого-то его семейного праздника у него дома напоил его, выпив с ним не меньше семнадцати рюмок бенедиктина (а он и того больше!).

С его пристрастием к «рецептам» в конце концов можно было смириться, если бы не одно его свойство, присущее, впрочем, многим мастерам-красильщикам, – полное отсутствие критического взгляда на собственный товар. Он ни за что не хотел признавать, что краски Людвига Рабенека лучше или натуральнее наших, когда такое встречалось. А в отношении натуральности красок Людвиг Рабенек, без сомнения, добился большего успеха, чем мы» [С. 139]. 

Маслобойный завод

В отличие от крашения пряжи, другие коммерческие отрасли Товарищества «не оказывали существенного влияния на формирование прибыли», как пишет Георг. К ним он относит две – производство масла и производство ализарина.

«Маслобойный завод мой кузен Эрнст Шпис завел, имея в виду применение касторового масла при изготовлении масляных протрав, воздействию которых подвергается пряжа в процессе крашения. Однако от этого маслобойного завода на наши собственные потребности шло всего лишь 15% его продукции, остальные же 85% производились для продажи третьим лицам в Московском промышленном районе.

Расположен маслобойный завод был неудачно: с Болшев<о>м тогда еще не было железнодорожного сообщения; эту проблему мы смогли решить совместно с «Товариществом Людвига Рабенека» только к середине 90-х годов за счет гарантирования Московско-Ярославской железной дороге процента за проложенную тогда железнодорожную ветку Мытищи – Болшево – Щелково» [С. 135–136].    

Этот фрагмент мемуаров Георга Шписа очень важен: он содержит данные о том, что железнодорожная ветка на Болшево и Щелково была проложена (1894) с привлечением средств владельцев двух текстильных фабрик. И Георг Шпис – один из них.

Приведенные сведения, по словам фрязинского исследователя Алексея Момы, подтверждаются материалами дореволюционной периодики.

…«Гораздо более чувствительным было то обстоятельство, что, поскольку идущие на переработку импортированные из Индии семена клещевины содержали всего 40% масла, а полученных при отжиме жмых (60% веса семян) в Болшеве мог быть использован лишь как горючий материал, наш маслобойный завод оказывался в крайне невыгодном положении по сравнению с заводами, находившимися в портовых городах…

В техническом отношении наш маслобойный завод давно устарел и был довольно нелепым. Это я особенно отчетливо понял, посетив в Риге современный маслобойный завод, принадлежавший фирме «Вогау и К». После этого я, насколько это было возможно, перестроил наш завод, оборудовал автоматическую подачу семян и установил современный пресс. Однако если расходы на отжим вследствие проведенных работ существенно снизились, то с неудачным географическим положением предприятия ничего поделать было нельзя. Это наше производство оставалось малоприбыльным» [С. 136].

Производство ализарина

Третьей коммерческой отраслью компании Шпис называет ализарин, пунцовый краситель для кумача: «Его в твердом состоянии (100%) привозили из Германии, в Болшеве мололи, растворяли в воде и двадцатипроцентный раствор использовали для крашения. Нашим поставщиком была фирма «Гауэ и К» в Айторфе (Рейн-Зиг), которая производила превосходный ализарин, но в отношении цен не могла соперничать с тремя крупными немецкими красильными фабриками и в конце концов вообще прекратила производство. Так что нашей ализариновой коммерции не суждено было достичь успеха» [С. 137].  

Торфодобыча

«Важной опорой нашей компании были торфяные болота, связанные с фабрикой принадлежавшей компании веткой железной дороги длиной десять километров и шириной колеи один метр (узкоколейная железная дорога была построена в 1886 году⁵ – прим. авт.). Техническое оборудование, предназначенное для добычи торфа в промышленном масштабе, работало безупречно. Стоимость торфяных брикетов, включая доставку в котельную на территории фабрики, составляла, если не ошибаюсь, всего 5 копеек за пуд. Торф (в среднем 3000 единиц теплоты) обходился нам с учетом выделяемых калорий и цены каменного угля или мазута наполовину дешевле, чем эти два горючих материала.

Расположенные у истоков Яузы и окруженные сосновыми лесами торфяные болота были весьма живописны и богаты дичью. Там часто можно было видеть лосей, целые полчища тетеревов населяли этот девственный лес, не считая всякой болотной дичи.

Не менее интересное зрелище являла собой разноцветная одежда рабочих на торфоразработках, особенно женщин, занятых сушкой добытого машинным способом и брикетированного торфа, которые приезжали на сезонную работу из Рязанской губернии. Это были сплошь крепкие красивые молодые бабы, пышущие здоровьем.

Лес и торфяные болота принадлежали государству, которое на умеренных условиях отдавало их в аренду на пятьдесят лет. Когда я в 1890 году принял на себя руководство компанией, она как раз отправила прошение в Москву о расширении арендованного участка» [С. 137–138]. (Далее следует подробный рассказ о взятке, с помощью которой Шпису удалось продвинуть дело, – прим. авт.)

Покупка Лапинской фабрики

«Перебирая в памяти свои крупные новые проекты, я – даже при самой строгой оценке – должен сказать, что … лишь один из них (Лапино, на счет «Товарищества Франца Рабенека») был лишен твердой экономической основы. Эта основа была создана задним числом, правда, так сказать, окольными путями, за счет открытия хлопчатобумажной прядильни на 22 000 веретен, численность которых позже была увеличена до 60 000 веретен и 20 000 крутильных веретен» [С. 192].

Из комментария Сартора: «Речь идет о Товариществе болшевской мануфактуры, основанном в 1899 г. Г. Шписом как директором компании «Товарищество Франца Рабенека» сообща с Санкт-Петербургским международным коммерческим банком и Бреславльским учетным банком с уставным капиталом в 1 млн. руб. В 1901 г. Товарищество закрылось с убытком в 237 400 рублей» [С. 445] (Сартор ссылается здесь на РГИА. Ф.626. Оп.1 Д.598 – прим. авт.).

Слияние Товарищества с красильней Ватреме

В мемуарах Георг Шпис пишет, что он сам стал инициатором расширения кумачовой коммерции путем слияния болшевской фабрики с «красильнями “Ватермеза”» (Ватреме) [С. 141].

Сомнительно, однако, что его решение было свободным: 1901 год оказался последним для Георга, когда он руководил «Товариществом фабрики Франца Рабенека», и к этому его привело отнюдь не радужное событие. Экономический кризис 1900–1901 года послужил причиной краха торгового дома «Шпис, Штукен и К»: на брюссельской бирже рухнули тульские акции, и значительная часть основного капитала фирмы была потеряна [Сартор, С.14]. Торговый дом Георгу необходимо было закрыть, а «Товарищество» – покинуть. Не стала ли потеря капитала истинной причиной так называемого «слияния»?

Рудольф Шпис, брат Георга, в своих воспоминаниях, известных по публикациям Ю.Н. Соловьевой⁶, пишет, что предложение, наоборот, поступило от конкурирующей фирмы, поэтому вопрос о том, кто в действительности являлся инициатором, пока открыт.

«Все было завершено к весне 1902 года. Руководство «Товариществом Франца Рабенека» я передал своему получившему предварительную подготовку брату Рудольфу», – пишет Георг [С. 195–196].

Совладельцами (крупными акционерами) «Товарищества» стали французы Жиль (Жилле) и Мотт. В дирекцию вошел их представитель бельгиец Вике.

Интересно, что в отношении Оскара Вике братья Георг и Рудольф Шписы несколько расходятся в оценках. Георг называет Вике «очень толковым» [С. 142], ограничиваясь только этим, в то время как Рудольф дает бельгийцу нелестную характеристику, отмечая сложности работы с ним, и, хотя и признает его деловые способности, считает его «бестактным».

Болшево

В отдельный блок можно выделить ту часть мемуаров Георга Шписа, в которой при случае упоминается Болшево либо болшевские рабочие. Зачастую такие фрагменты касаются различных происшествий, запомнившихся автору и характеризующих нравы, быт или отдельные события эпохи.   

Нравы

«Я вспоминаю один характерный случай из своей практики, когда к Болшеву еще подходила железная дорога и мы зимой везли по шоссе к фабрике новый большой паровой котел. Сани с котлом занесло на спуске, они опрокинулись и котел улетел в придорожную канаву. До цели оставалось каких-то сто метров. Комаров собрал пару сотен самых крепких рабочих, чтобы они вытащили котел с помощью канатов и волоком протащили его по дороге, идущей под уклон до фабрики. Те заявили, что это им не по силам. Он посулил им в качестве вознаграждения сто рублей, но это их не соблазнило. Тогда он, зная, с кем имеет дело, велел принести водки на сорок рублей, в ведрах. Увидев «живой товар» и почувствовав родной запах, рабочие не устояли. Котел мигом был извлечен из канавы и с криками «ура» доставлен на место» [С. 160–161].

В воспоминаниях Георг Шпис выражает свое мнение относительно причин пьянства населения: он пишет, что царское правительство всячески поощряло потребление водки.

…Некомплиментарно отзывается мемуарист о болшевском священстве (и о православном священстве вообще). Георг вынес поверхностные суждения о православии как таковом, и его опыт, увы, никак не способствовал желанию более глубоко погрузиться в тему:

«Для характеристики образа мыслей этих господ в качестве примера приведу случай с нашим попом в Болшеве. Одна обычная крестьянка, то есть не наша фабричная рабочая, потеряла мужа и пришла ко мне с просьбой. Из ее причитаний сквозь слезы я понял, что труп лежит в избе уже четвертый день, потому что «батюшка», то есть поп, отказывается дать покойнику доступ в загробный мир до уплаты причитающейся ему погребальной мзды в размере трех рублей. Плача и заламывая руки, она просила у меня три рубля…» [С. 159]. 

За всей этой историей мог стоять и навет в корыстных целях, но Георг поверил рассказу крестьянки.

Полиция на рубеже XIX–XX веков

«…население старалось не иметь дела с полицией. Однажды, когда еще не было железной дороги, я ехал зимой из Болшева в Мытищи и заметил в придорожной канаве труп крестьянина. Естественной моей реакцией было желание подъехать ближе и посмотреть, что тут можно сделать. Однако мой русский спутник был категорически против. “Какое нам дело до какого-то трупа – заявил он. – Только наживем себе неприятности с полицией”» [С. 163–164].  

В продолжение темы Георг Шпис вспоминает и такой болшевский эпизод:

«Что касается методов русской полиции, то, по общему мнению, они были далеко не безупречны. Во время очередной воскресной драки между рабочими нашей и ватермезовской фабрик один был убит. Наш доктор Краснюк (имеется в виду заведующий больницей при фабрике Товарищества Ф. Рабенека в Болшеве Николай Александрович Красюк – прим. авт.) велел отнести труп в фабричный морг и известил о случившемся полицию, потому что только они могли (по причине насильственной смерти) дать разрешение на похороны.

Прошло несколько дней, прежде чем уголовная полиция по телефону сообщила о прибытии своего сотрудника. Краснюк заблаговременно поставил в морг большую керосиновую нагревательную лампу, чтобы немного поднять температуру в помещении (была суровая зима). Труп, законсервированный холодом, начал оттаивать и разлагаться. Но полиция не приехала. Лампу из морга удалили, и процесс разложения был остановлен. Так продолжалось больше недели – сообщение о приезде уголовной полиции, установка лампы, продолжение разложения трупа, удаление лампы и т.д. Когда я вошел в морг, изо рта убитого торчал огромный, величиной с кулак, разбухший язык, больше похожий на студень» [С. 164].

Болшевские рабочие на Ходынском поле

В 1896 году Георг Шпис как один из двадцати представителей московского купечества был удостоен чести участвовать в коронационной процессии. Вспоминает он и о трагедии на Ходынском поле, случившейся вскоре после коронации Николая II:

«Одна из наших работниц из Болшева чудом спаслась, в то время как двое наших мужчин погибли. Дело в том, что женщины, работавшие в Болшеве, в жаркие летние дни не носили нижнего белья, а ходили в одних ситцевых платьях. Эта девушка стояла в толпе, стиснутая со всех сторон, и обливалась потом. К счастью, ее насквозь мокрое платье порвалось, а к еще большему счастью, ее не затоптали в давке, а выдавили наверх, и она в костюме Евы, как маленькая рожденная из пены Венера, шагая по головам и плечам, благополучно выбралась в безопасное место» [С. 176].

Дом Шписа в Болшеве

В заключение этого обзорного материала нельзя не привести воспоминания Георга о болшевском доме: 

«Самое прекрасное в московской жизни была жизнь на даче <…>. Наш загородный дом в Болшеве, принадлежавший «Товариществу Франца Рабенека», располагался неподалеку от фабрики на высоком берегу Клязьмы. Сбоку к реке вела красивая терраса, перед домом был небольшой уютный сад, переходивший в не очень обширный, но роскошный парк с великолепными старыми деревьями. Это была скромная, но очень живописная усадьба. Отовсюду – от дома, из сада и из парка – открывались прекрасные виды на окруженную лесами и перелесками долину Клязьмы. Ночи часто бывали потрясающе красивыми, особенно когда внизу, в долине, расстилались туманы, а луна заливала землю серебряным блеском» [С. 151–152].

После так называемого слияния Рудольф Шпис выкупил болшевский дом у «Товарищества» в личное пользование. Здание существует и поныне, хотя и в перестроенном виде. Парк же, о котором с любовью вспоминает его брат Георг, не сохранился. Остались единичные старовозрастные деревья.

Мария МИРОНОВА

Автор выражает благодарность за помощь в подготовке и оформлении публикации Алексею Моме, Юлии Николаевне Соловьевой, Марине Зайцевой, Виктору Солодушкину и Марине Косаревой

1. Георг указывает 1846 год. Вольфганг Сартор, ссылаясь на публикацию в «Коммерческой газете», называет точную дату прибытия Роберта Шписа в Кронштадт, где товары проходили таможенные процедуры, – 8 сентября 1845 года.

2. Здесь Георг Шпис, видимо, немного ошибается в дате: самое разрушительное наводнение в Санкт-Петербурге случилось в ноябре 1824 года.

3. Составитель оставил ссылки на следующие материалы: Устав Товарищества Франца Рабенека. М., 1892; Исторический архив города Москвы. Ф. 16. Оп. 23. Д. 52761; Ф. 54. Оп. 166. Д. 1, 101; Ф. 17. Оп. 77. Д. 3791.

4. Полное собрание законов Российской империи. Собрание 2-е, том XLVIII. С-Петербург, 1876.

5. Сведения о дате строительства фабричной узкоколейной железной дороги получены фрязинским краеведом Алексеем Момой от В.В. Миронова, основателя и директора Переславского железнодорожного музея в Талицах. В.В. Миронов ссылается на ЦГАМ Ф. 54. Оп. 145 Д. 100 (без указания листов). 

6. Solovjova J.N. The Rabenecks Moscow Manufacturers. Moscow, 2008.